HKSJFBN;FUGH

15.7.18

За двумя столами рассадили тридцать незнакомых мне человек. Только мы вчетвером пришли в чёрном. Остальные были одеты как могли: женщины — в кофточки и бриджи с рынка, мужчины — в брюках и рубашках. Ни у кого не было длинных волос, зато у многих был свежий маникюр. Он плохо смотрелся на огрубевших и постаревших руках.
У моей тарелки стоял граненый стакан и рюмка, колево, запеченная рыба, нарезанные овощи, пирожки, обещающие быть вкусными. Еще рядом стоял какой-то суп кирпичного цвета. Даже по вкусу было неясно, из чего он сделал.

По команде все встали со своих мест и стали читать Отче наш. Я слышала молитву второй раз в жизни. Было странно.

7:25 am • 26 November 2018

18.2.18

Когда живёшь один, большой холодильник не нужен. Пытаешься раскидать по семи полкам и широкой двери еду, но все равно пусто. Даже в лотке с овощами ничего нет.

Одному нужна одна комната, а не три. Недвижимость должна быть мобильной, чтобы когда вас трое и комнат было три, в когда один останется — одна.

Только что делать с воспоминаниями, можно ли перевезти их из трехкомнатной в однокомнатную.

7:07 am • 26 November 2018

10.2.18

время чтения 21 секунда

Щётки от трактора отвалились, прибрежные крабы у поребриков разбросаны были. Желто-зеленого цвета, теперь я знаю, какого они цвета.

Зачем себя прерывать, останавливаться, если можно бежать, идти ручейком по весне, проковыривать дорожку в грязи чистой от белого снега. Мы не выходим из номера раз и не просим пройти просто так. Мы — целое обаяние, выпячиваемся, а нам нельзя. Ничего. До 18 марта будь идеалистом, а потом ехал медведь по лесу, сел в машину и сгорел.

6:33 am • 26 November 2018

3.9.17

От Вьетнама остались только фотографии и мы на них. Стоим как дураки и улыбаемся. А чему? Ведь скоро домой, где останутся только фотографии.

И всё же я рассматриваю их. Вот я опираюсь на дерево, вот держу листочек. Надеваю дурацкую панамку, сажусь на мопед. Зеваю. Ветер будет резать уши, бедра в конце дня покраснеют от солнца.
Вот мы заказываем креветок. Сидим на детских синих стульчиках за детскими столиками, рядом немец ковыряется в крабе. Креветок нам принесут сваренными с острым лаймовым соусом. Рядом поставят пластиковую тарелку с наваленной на неё зеленью: на вкус — мята с подмосковной дачи. Олег закажет пиво. Принесут «Сайгон».

А вот дерево в национальном парке. Ему около 700 лет, и оно такое большое, что даже Олег кажется коротышкой. На фотографии я уставшая и голодная, смотрю на корни. Мы сядем на мопед и поедем дальше по парку в пещеру первобытного человека.

Жизнь в другой стране кажется простой, потому что ты никому ничего не должен, а то, что должен, не кажется таким обременительным — береги природу, люби людей, говори о себе правду, улыбайся. В чужой стране не чувствуешь себя виноватым или неудачником, потому что переехать или отправиться в путешествие — уже подвиг.

Живешь в другой стране, вокруг — диковинка, и сама ты — диковинка. Ты будешь интересна такой, какая ты есть, потому что ты навсегда останешься чужой. Ты не обязана соответствовать нормам.

Я не против оставаться чужой. Хуже, чем в Москве, я навряд ли где-то буду себя чувствовать.

6:19 am • 26 November 2018

Я поняла, что кофейня переполнена только тогда, когда стала прерываться музыка. Спотифай зависал. Я подняла глаза: напротив мальчик тридцати лет с озорным хвостиком дышал в бумажный стаканчик с кофе. Мы смотрели друг на друга минуту. Две? Меня снова, в который раз за день, парализовала невралгия. «Кажется, я рассыпаюсь», — подумала я и перевела взгляд на соседний столик, где стоял горшок с крассулой.

Когда наконец заиграла Rusty Nails, я поняла, что за 10 лет так ничего и не изменилось. И представила, что через 60 лет я буду так же слушать Rusty Nails с тем же надуманным подростковым трагизмом, который позволяю себе только в наушниках и дома в полном одиночестве. Никто даже не узнает об этом.

Я оценивала состояние экономики по процентам, под которые мне предлагал Сбербанк взять кредит. Вот она жизнь. Чем дальше я уходила корнями в быт, недвижимость, материальные ценности, тем больше мне приходилось читать иностранную литературу. Я приходила в себя только, когда уезжала отсюда. Ненависть здесь не при чем. Просто ни один писатель не способен остепениться, он блуждает, ищет, убегает. Я берегла свой дом и ценила покой, но я не могла всё время жить в нём. Меня нужно было тормошить, но только в строго отведенное время. Без людей я грустнела, теряла интерес, но если постоянно находилась с ним, начинала скучать. Окружающие превратились в материал для исследования, который я не могла разгадать. Грусть въелась в меня, как въедается плесень в швы между плиткой.

В кофейне все были такими красивыми, а я даже перестала мыть голову. Меня ничего уже не беспокоило.

6:01 am • 26 November 2018

Рабочий в оранжевой безрукавке выключил отбойный молоток и полез мозолистой рукой в карман. Вместо сигареты он достал длинный носовой платок. Раздался вульгарный «фырк», и гнойная расплавленная мармеладка выскочила из волосатой ноздри.

6:39 am • 8 November 2018

Снова пиво в банке грелось на столе. Хлеб закончился еще утром с брауншвейской. И молоко где-то тогда же. Спросить, что купить — не позвонил. И мне ничего не взял.

6:37 am • 8 November 2018